Интервью Криса Романа с Горячевым

Статьи

Euro Rus / Беседа фламандского активиста национального движения, лидера организации «Еврорусь» Криса Романа с представителем «Русского Образа» Ильей Горячевым

Крис Роман (в центре) и Илья Горячев

К. Р.: Расскажите об истории «Русского Образа».

И. Г.: «Русский Образ» появился шесть лет назад, когда мы впервые побывали в Сербии. Я ездил туда с несколькими моими товарищами, осенью 2002 г. Там мы познакомились (собственно, мы и до этого были знакомы по переписке) с людьми из «Сербского Образа». Уже в марте 2003 г., т. е. через пять месяцев, появился первый номер нашего журнала. «Сербский Образ» так же начинался с журнала, выходившего около пяти лет. Возглавлял его сербский националист Небойша Крстич. На момент нашей поездки Крстича уже не было в живых — его убили в 2001 г.

Наш журнал долгое время существовал в форме «самиздата» — около двух лет. Однако, за это время вокруг журнала сформировалась команда журналистов. Это было наше принципиальное отличие от других национал-патриотических изданий — у нас публиковались люди, которые уже были журналистами. Вся наша команда параллельно работала в достаточно крупных средствах массовой информации. За счет распространения журнала появилась своеобразная сеть — как в Москве, так и в России. На сегодняшний день «Русский Образ» представляет семь городов России — это достаточно большие группы в Москве, Ростове, Калуге, Калининграде. Группы поменьше — в Екатеринбурге, Ижевске и Питере. Кроме того, «РО» представлен и в Киеве, однако наши товарищи в Киеве представляют сразу несколько организаций.

Я бы не сказал, что на сегодня «Русский Образ» — большая организация — ни к чему преувеличивать нашу численность. Например, в Москве ядро нашей организации — примерно сорок человек, плюс шестьдесят-восемьдесят сторонников или сочувствующих. По несколько десятков человек в регионах.

Однако, политическая ситуация в России сейчас такова, что крупных политических организаций в России нет вообще. Например, на момент февраля 1917 г. партия большевиков считалась очень небольшой, но в ней состояло сто тысяч человек — и все эти люди были идейными политическими солдатами. Сегодня мы вообще не видим такого количества людей, заинтересованных в политике. Я думаю, что это некое влияние, которое оказывается специально во всем мире — искусственно насаждаемая аполитичность — когда политика представляется недостойным, «грязным делом».

К. Р.: Каковы основные пункты вашей программы?

И. Г.: Программы у нас все нет — все же, мы не политическая партия. Мы могли бы трансформироваться в некую политическую организацию, но мы не хотим этого делать. Четко оформленная политическая идеология всегда порождает идеологические конфликты. Я прекрасно вижу это на примере Сербии, где тот же «Сербский Образ» много раз переживал идеологические расколы. Причем конфликтовали, например, из-за вопроса о том, кто должен быть престолонаследником Сербии — вопрос, который к реальной жизни не имеет никакого отношения.

Один из самых острых вопросов в русском национальном движении — религиозный вопрос, вопрос вероисповедания. Чаше всего конфликты возникают между православными христианами и язычниками. «Русский Образ» — наверное, единственный пример полностью позитивного сотрудничества. У нас присутствуют как православные, так и язычники и нет абсолютно никакого противостояния. Мы не ставим задачи выяснить, кто из нас «правее». Вспомним «Дневники Тернера» — в организации, описанной в этой книге, был такой же порядок: они не затрагивали вопросов, не касающихся главной цели.

В целом наша задача — пропаганда. Конечная цель, как бы громко это не было сказано — приход к власти, либо получение реальных рычагов влияния на происходящие в стране события. Т. е. конвертация ресурса в некие реальные рычаги давления, если хотите — создание лобби-группы. При этом нам есть чему поучиться у либералов, наших оппонентов, — они отлично умеют создавать именно группы давления, которые формируют общественное мнение. Поэтому у нас нет «психологических барьеров», или, лучше сказать, нет предубеждения против сотрудничества с какими-то ни было политическими силами. Мы стоим на своих позициях, но при этом можем сотрудничать с кем угодно. Мне кажется, это наиболее оптимальный подход, в отличии от опыта 1990-х — нач. 2000-х годов, когда националисты представляли собой замкнутые, почти «сектантские» сообщества (это положение во многом сохраняется и сейчас). Так как подобная группа была закрытой, она не могла ни на что оказывать влияние — сотрудничать с одними или встречаться с другими.

Например, в конце 1980-х — начале 1990-х годов у националистов были реальные шансы попасть во власть, для этого им нужно было сплотиться вокруг Ельцина. Но, вместо этого они выбрали совершенно другую позицию — они пошли на союз с коммунистами, полностью оттолкнули Ельцина и его окружение. Поэтому, в команде Ельцина все ключевые позиции заняли либералы.

К. Р.: Если я Вас правильно понял, у националистов была возможность войти во власть ещё до олигархов? Ведь олигархи жадны до власти и хотят иметь все больше. И я вижу, что самые страшные враги олигархов — русские националисты.

И. Г.: Вот именно, что у националистов была эта возможность, но они её не использовали. Что до олигархов — они настолько высоко и далеко, что, я думаю, они нас даже не замечают.

К. Р.: Вы говорите, что у вас нет конкретной программы. За что же вы боретесь?

И. Г.: Как я уже сказал, наша конечная цель — создание групп влияния. Что касается идеологической позиции, которую должны занимать эти лобби-группы, в мире есть только две стороны — традиционная и либеральная. Любую организацию, любого человека можно в конечном итоге определить либо как либерала, либо как традиционалиста, всего лишь по нескольким идейным «маркерам». Наша задача — отстаивать традиционную точку зрения и традиционные ценности во всех сферах общественной или политической жизни.

Приведу пример: недавняя война в Осетии. В данный момент в Российском обществе существуют три точки зрения на эту войну: первая — про-грузинская, она весьма популярна так же среди некоторых националистов, которые желают поражения России, считая, что это ослабит режим; вторая — пацифистская позиция; третья точка зрения — которую, в частности, озвучил Дугин своим лозунгом «танки на Тбилиси!». Лично я не разделяю ни одну из этих точек зрения, но я считаю, что любые изменения, любая динамика, любое развитие событий — это хорошо. Динамичность ситуации дает возможность как-то развиваться и находить новые точки взаимодействия с различными политическими силами. Самое главное в этом случае для нас обратить внимание на «пятую колонну» здесь, в России, ведь только в Москве живет около 400 тыс. грузин.

Что касается иммигрантов, гастарбайтеров — нам они неприятны именно эстетически. Мы считаем, что им не место в Москве, но не хотим обосновывать наше утверждение с экономической точки зрения. По этому пути шли, например, ДПНИ — они пытались показать, что привлечение иммигрантов невыгодно экономически. Но, к сожалению, находясь в рамках капиталистического мировосприятия нельзя доказать, что трудовая иммиграция не выгодна экономически. Потому что она действительно выгодна. Поэтому мы говорим, что они нам неприятны именно с эстетической точки зрения — мы не хотим видеть их на улицах, сидеть с ними в кафе, ездить с ними рядом в общественном транспорте.

К. Р.: Но не правда ли, что у каждого государства, у каждой империи, есть внешняя и внутренняя политика? Мы видим то же самое во Фландрии, на примере движения «Солидарность», с которым сотрудничает «Еврорусь»: внутри Фландрии мы резко против нелегальной иммиграции. Мы настолько отрицательно к ней относимся, что даже согласны, что у иммигрантов (преимущественно мусульман) должны быть свои мусульманские школы — своего рода сегрегация. И я вижу, что здесь в России, люди меня понимают. В отличии от большинства фламандских националистов, которые всерьез считают, что таким образом мы пособничаем мусульманам, что мы хотим дать им особые права. Но если взять внешнюю политику, мы не против, например, Ирана. Потому, что иранцы — мусульмане, живущие в своей собственной стране, они нас не беспокоят. С геополитической точки зрения Иран — союзник Европы: раньше он был союзником СССР, теперь — союзник России. И поскольку Россия — часть Европы, Иран — союзник и Европы тоже.

И. Г.: Здесь можно так же добавить, что Иран — государство традиционное.

К. Р.: Да, это так. Мы так же симпатизируем, например. палестинскому народу в его борьбе за выживание. Но, возвращаясь к вопросу о иммигрантах, если я не ошибаюсь, Путин, во время своего президентского срока издал законы, запрещающие им пребывать не рынках.

И. Г.: Действительно, с одной стороны такой запрет был. Но, с другой стороны — их становится все больше им больше на улицах и на рынках. Причем, опасность заключается в том, что может повториться французский сценарий: изначально они появляются как абсолютно бесправные чернорабочие. Но с каждым годом им дают все новые права, их легализуют, они платят налоги; сейчас стали говорить уже о том, что для них нужно строить муниципальное жилье. Сейчас здесь находятся только мужчины, потом, скажем, решат, что отцов нельзя отрывать от их семей — что жен и детей нужно привезти и разместить здесь. Происходит замещение коренного населения. При этом для властей, это, по сути, выгодно — ведь гастарбайтеры абсолютно бесправны, они находятся на ином уровне развития, они всем довольны.

К. Р.: И для международного капитала они — гораздо более дешевая рабочая сила. Потому что я вижу, что, например в Москве четыре года назад средняя зарплата составляла 20 тыс. рублей (т. е. около 500 Евро). А теперь — поднялась вдвое. Я разговаривал с людьми здесь, и они говорят, что, для Европейцев, желающих переехать в Москву, раньше было выгоднее переехать сюда работником какой-нибудь европейской компании. Но теперь все изменилось — средняя зарплата в Москве почти такая же, как в Европе.

Я вижу, что сейчас в России почти такая же ситуация как на западе в 1960-е — 1970-е гг. Экономика идет в гору, гораздо больше рабочих мест чем собственно работников. Поэтому международный капитал импортирует работников извне. Все «бумерангом» вернется где-то через двадцать лет — дети детей иммигрантов первых волн (не второе, но третье поколение) — у них будут те же права, российские паспорта, они смогут проникать во властные структуры. Но сейчас я, как европеец, могу сказать: Россия — все ещё белая страна. Если хотите убедиться воочию — поезжайте в Брюссель или Париж.

И. Г.: Но у нас все же есть белая Восточная Европа, у нас есть Ирландия…

К. Р.: Есть и ещё один аспект — можете возразить, если Вы не согласны, но на западе нет реальной культуры. У нас шестьдесят лет доминировало НАТО, доминировала Америка. Все говорят, что эта космополитическая глобализационная к ультура — это американская культура, но на самом деле это никакая не культура. Но в Восточной Европе даже во времена Советской оккупации каждый народ сохранял свою культуру.

Плюс к этому, славянская душа всегда если не революционна, то решительно критически настроена — взять, хотя бы, Солженицына. А на западе есть огромное количество законов, которые ограничивают свободу слова, либо давят её вообще. Таковы, например, законы против расизма, ревизионизма, законы против дискриминации. Например, если я на западе я — фабрикант и, нанимая рабочих для своей фабрики, беру только белых людей, потому, что у них выше квалификация, я могу пойти по суд за расизм.

И. Г.: Как раз, прошлогодний скандал с фирмой L’Oreal!

К. Р.: Именно. При этом, если в обычных судебных делах преобладает принцип презумпции невиновности — т. е. суд в лице прокурора должен доказать твою вину, то в подобных делах о «расизме» или «шовинизме» действует обратный принцип, своего рода «презумпция виновности», т. е. ты должен сам доказывать перед судом, что ты — не расист.

И. Г.: Я знаю, что та же ситуация с судебной системой в Чехии.

К. Р.: Приведу пример, совсем из ряда вон выходящий. Допустим, если я вижу трансвестита, как, например, Dana International который (ая) выступает на «Евровидении» и говорю: «Я не желаю видеть это существо у себя на фабрике, я хочу видеть нормальных людей!» — опять же, на Западе я могу пойти за это под суд. Такие у нас «законы» против дискриминации.

И. Г.: По сути это — либеральная диктатура — диктатура меньшинств.

К. Р.: Именно. В России ситуация хоть и далека от совершенства, но в этом плане — здесь намного легче. Вы согласны, что будущее ставит перед русским народом большие задачи?

И. Г.: Но для этого русские люди должны осознать себя именно как русские — не «советские», не «россияне», но именно русские. И именно как русские прийти к власти. В определенном смысле, этот процесс уже идет: у нас есть националисты во власти, у нас есть, например, Рогозин… И при этом в России, как в западных странах нет такого резкого инстинктивного отторжения национализма. Скажем, несмотря на внешнюю риторику «Единой России», внутри её есть самые разные люди, которым никто не навязывает свою идеологию.

Я был на Дону, примерно год назад, в качестве журналиста на ежегодном большом Казачьем Кругу, который в небольшом городе Новочеркасске — столице Донского казачества. Там я видел казаков, которые создали весьма внушительную структуру: после самого Казачьего Круга было торжественное богослужение в храме, затем — парад, в котором участвовали 5 тыс. человек — почти столько же, сколько на «Русском марше» 2005 г. При этом все они одеты в форму, четко организованы, разделены по подразделениям, среди них много детей и молодежи из казачьих военных учебных заведений. Это говорит о том, что потенциал, который нам из Москвы даже «не виден» в стране есть, что человеческий ресурс достаточно значителен.

Другой пример: две недели назад я был в Калужской области, в небольших городах с населением 10–15 тыс. человек. Из них 40 или даже 50% — это русская молодежь, те, кто родились между 1980-м и 1988-м, когда в стране был небольшой демографический подъем. В этих городках заниматься им абсолютно нечем, их может увлечь любая перспектива, которая будет им дана. Совершенно непонятно, для чего привлекать иммигрантов и гастарбайтеров в Москву, когда у нас под боком есть такой большой ресурс. Ситуация осложняется тем, что у нас нет соответствующих структур. Я, как и все, получаю спам на свою электронную почту — различные московские фирмы тут и там предлагают доставку гастарбайтеров из Узбекистана или Таджикистана. Т. е. у них есть хорошо проработанная структура. Но структуры, которая позволяла бы привлекать человеческие ресурсы из ближайших к Москве регионов, к сожалению, нет.

К. Р.: Россия сейчас переживает эпоху «дикого» капитализма. В такой системе структуры — только для богатых. Для небогатых людей создать структуру в таких условиях — всегда проблема. Можно двадцать лето проработать на фабрике, а потом тебя просто выкинут на улицу, но к этому моменту тебе будет уже пятьдесят лет, и тебя никуда не возьмут на работу — ведь кругом сотни молодых и энергичных таджиков, готовых работать за меньшие деньги. Возможно ли, что в будущем националисты, или просто патриоты, люди, которые любят Россию, создадут собственные структуры?

И. Г.: Да, это вполне возможно, и я думаю, что такие структуры уже создаются, но есть одна проблема: наследие Советского Союза таково, что у нас нет гражданского общества (в хорошем смысле этого слова). Например, если взять США, каждый белый англосакс-протестант состоит в некоей студенческой ассоциации, клубе, профсоюзе, в целом ряде организаций. Это создает множество различных связей, это позволяет обществу быть достаточно устойчивым, и информация в нем циркулирует достаточно быстро. Взгляните на Западную Европу — последние протесты против повышения цен на топливо. Европейцы продемонстрировали высокий уровень сплоченности. Есть и другой вариант — как, например, на Балканах — там все структуры основаны на кровном родстве. Но у нас ситуация абсолютно иная — у нас нет ни гражданских общественных, ни родовых структур. Именно поэтому русские во многом проигрывают, скажем, диаспорам.

Посмотрим, что сделала иммиграция с европейским обществом. Если представить общество как пирамиду, то иммигранты в нее не входят — они как бы теснятся возле нее. Но у нас этой пирамиды нет, в этом одна из главных проблем, поэтому происходит своего рода инфильтрация. Гражданское общество не одним днем создается, и власть прекрасно понимает, что стране нужны такие структуры. Для этого, например, создаются различные молодежные организации и движения типа «Наших» или «Румола», социальные сети вроде «Вконтакте» или «Однокласников» и т. д. И борьбу с различными оппозиционными организациями власти ведут не потому, что их не устраивает идеологическая позиция этих организаций, а просто потому, что они не подконтрольны. В условиях «двуполярного» мира эти оппозиционные организации получают дотации от различных западных фондов, например, от фонда Сороса. Это не идеологическое противостояние — но просто реакция в ответ на акцию.

К. Р.: Одно из немногих преимуществ, которое есть у нас на Западе — это система солидарности. У нас хорошая система социального страхования, социальной защиты свободного индивида. Все эти социальные структуры — корпорации, гильдии и др.- начинались ещё в средние века как союзы людей одной профессии, которые объединялись не только для экономической выгоды, но и по идейным, духовным причинам. У нас в Бельгии действительно хорошая социальная система. Если бы эта система работала только для бельгийцев, было бы ещё лучше. Даже если вдруг завтра на землю прибудут существа с других планет, — в Европе они будут получать пособия по 3 тыс. Евро в месяц — не работая! Это — другой, отрицательный аспект гражданского общества. Поэтому в вопросе гражданского общества нужен компромисс. Возможны ли перспективы подобного общества в России?

И. Г.: В России, скорее всего, будет развиваться «балканская» модель — т. е. структуры на основе кровного родства или основанные на неформальных связях. И в Российской Империи были общества, аналогичные Европейским гильдиям, но они были полностью уничтожены после 1917 г.

К. Р.: На самом деле, можно сказать, что в России все было уничтожено Октябрьской революцией, как во Франции все было уничтожено Французской революцией. После французской революции гильдии и церковь были упразднены.

И. Г.: Если вообще говорить о Европейской истории в целом и рассматривать её как борьбу традиции с либерализмом, а в религиозном смысле — борьбы добра со злом, то, наверное, Французская революция была для Европы началом конца. А в России закрепила победу этой стороны даже не Октябрьская, а уже Февральская революция. Любые попытки создать традиционное общество после 1917 г. могли выглядеть успешно, как, например, Италия при Муссолини, Испания при Франко, но та элита, которая контролирует финансовые потоки мира, всегда воспринимала это как временное явление — можно сказать, как некие попытки восстания, которые постоянно подавляются. Если взять пример из недавней истории, это — Сербия, которая почти на 15 лет выпала из-под контроля мировой элиты. В Африке — Южная Родезия, все они в исторической перспективе существовали недолго, их падение было предопределено. Та же история была с Третьим Рейхом. Например, Лондон никогда не видел в Берлине с 1939 по 1945 полноправного партнера. По сути войну начала Англия, которой не нужно было перемирие. Все попытки реставрировать Традицию в Европе так или иначе пресекались.

Многие историки говорят о т.н. «Сталинском ренессансе» после Второй Мировой, когда произошел действительно ряд изменений, как во внутренней так и во внешней политики — но все они происходили в рамках сталинистской идеологии. И этот квази-традиционный ренессанс тоже был прерван.

К. Р.: Вы правы, все консервативные или реставрационные движения в Европе потерпели крах. И знаете ли вы, кто за это в ответе ?

И. Г.: Транснациональные финансовые структуры.

К. Р.: Внимание! Я хочу особо подчеркнуть, что это интервью было взято на русской почве и здесь об этом можно говорить открыто.

Теперь у меня есть предложение: я говорю Вам одно слово, а Вы отвечаете-либо тоже одним словом, либо более развернуто. Я хочу спросить, какие эмоции возникают у Вас, когда Вы слышите это слово. Итак: «Россия».

И. Г.: «Русь». Я поясню: термин «Россия» появился только в XVI в., но почти во всех западноевропейских, а так же славянских языках (например, в Сербском), мы видим корень «рус». Именно Русь и является нашей Родиной, а термин «Россия» пришел к нам из Византии. Идеология, которую принесло это название, была такой же космополитической и мультикультурной как и сама Византия. Несмотря на то, что прошло уже четыреста лет, в этом названии мы до сих пор слышим наследие Византийской Империи. И когда нам говорят, что «Россия — многонациональное, мультикультурное, мультирелигиозное государство» — это и есть наследие Византии.

К. Р.: «Европа».

И. Г.: Колыбель Белой Христианской цивилизации.

К. Р.: «Будущее».

И. Г.: Мы — христиане, а христианское мировоззрение исходит из того, что история конечна. У нас есть своя миссия, о чем мы и говорили. В мире идет Борьба Добра со Злом, а в политической системе координат — Традиции с либерализмом, финальной же точкой будет Конец Света, Апокалипсис. Наша задача — выступить на этой битве на своей стороне и тем самым обрести вечность — в этом и есть суть Христианства.

К. Р.: Ну что ж, большое спасибо за интервью. Надеюсь, что мы будем продолжать сотрудничество. Если у Вас в «Русском Образе» есть какие-либо интересные тексты на русском языке или переведенные на английский, я с радостью их опубликую.

И. Г.: Большое спасибо и Вам.

источник