«Сливные бочки» в действии

Процесс

Участие центральных СМИ в политическом преследовании Ильи Горячева

Сливные бочки

Недавно «Новая Газета» и «Известия» опубликовали статьи об Илье Горячеве, вольно или невольно став участниками обмана и довольно-таки дешевой фальсификации.

Речь идет о двух статьях, в которых говорится о том, что Илья Горячев якобы вел переписку через свой аккаунт в «Фейсбуке» , где просил политическое убежище в Израиле. Примечательно, что в этих сообщениях фантом «Горячева» при этом еще пытается максимально очернить себя так, как это можно сделать только под диктовку человека в погонах. А теперь, давайте, разберемся в том, что произошло, и вы убедитесь, что в отношении Ильи Горячева ведется травля с использованием всех имеющихся ресурсов и, в первую очередь, медийных. И это в очередной раз демонстрирует, что дело Ильи Горячева – политическое, а ставки достаточно велики для его оппонентов, иначе нам не пришлось бы наблюдать всю эту медийную вакханалию.

Для начала разберемся с мифом о якобы имеющемся доступе Горячева к его аккаунту в «Фейсбуке», о чем пишут «Известия» или, как пишет «Новая Газета», о «скринах его переписки» в этой социальной сети. С момента ареста 8 мая 2013 года Илья Горячев находился под арестом, а с 13 мая он не выходил из Центральной тюрьмы Белграда. Там у него доступа к интернету нет. Господам журналистам следовало ознакомиться с реальной обстановкой, в которой находится сейчас Илья, прежде чем писать этот бред. Связь Горячева с внешним мира строго ограничена и самое большее, на что он может рассчитывать – это передача рукописных текстов своим адвокатам. Никакого интернета, Wi-Fi, мобильной связи там нет и быть не может. В конце концов, если кто не верит, может обратиться в администрацию тюрьмы и получить исчерпывающий ответ.

Но у всех «сливных бочков» судьба одинаковая – они падают и разбиваются. А по-другому быть и не могло, потому что любая фальсификация представляет собой работу низкого качества и рассчитана на не очень привередливую публику. Вот и «Новая Газета» сама не заметила, как поставила опровержение самой себе. В одной из копий рукописных писем Ильи Горячева, которую сайт издания прикрепил к статье, не уточнив при этом, откуда оно вообще взялось у редакции, ясно говорится, что Горячев содержится в строгих условиях в плане возможности коммуникации с внешним миром.

«В среду вышло про меня по всем сербским СМИ. Тут же перевели в другую камеру, к злодеям. Злодеи – ок, но простые люди. Устаю от длительного общения с ними, потому больше сплю или пишу. Отвык писать рукой… После публикации моего обращения для сербских СМИ очень вероятно, что переселят под камеры/заморозку, то есть вообще смогу что-то писать лишь адвокату во время встречи», – говорится в одном из отсканированных писем, вывешенных «Новой». То есть, Илья пишет о том, что пока у него есть возможность писать что-то от руки в камере, но потом и это могут запретить и позволят писать только в присутствии адвоката. Какой интернет, господа?

Разобравшись с этим моментом, мы переходим к другой версии – будто эти сообщения писали его соратники, получая от Ильи текст в рукописном виде. Здесь сразу же хочу обратить ваше внимание на тот факт, что содержание сообщений в «Фейсбуке» и сканы рукописных писем – совершенно разные тексты, которые (очевидно, с определенной целью) смешали все вместе, придавая тем самым иллюзию достоверности скриншотам сообщений в «Фейсбуке», которые, понятно, подделать труда не составит.

«Новая Газета» пишет, что «слив был обеспечен некоторыми его «соратниками по борьбе» из числа ортодоксов правого движения, которые посчитали подобный трюк откровенным предательством». Во-первых, это логика на уровне детского сада. Если бы Илья и попросил политического убежища, никого бы это не «разгневало» – он и так несколько лет живет в вынужденной эмиграции. Более того, к странице Горячева в «Фейсбуке» имело крайне ограниченное число очень близких ему соратников, и она вовсе не представляла собой проходной двор для толп «ортодоксов правого движения». Когда было решено восстановить аккаунт Горячева в «Фейсбуке», ни для кого не было секретом, что его ведут соратники Ильи: на странице делались перепосты его статей, информации о развитии текущей ситуации, чтобы информировать об этом его аудиторию.

Однако за несколько дней до слива аккаунт Горячева был взломан. Труда «полицейским органам» это не составило, ведь после ареста Ильи, исчез его ноутбук со всей содержащейся там информацией. Почему оперативники воспользовались имеющимися данными только сейчас, догадаться несложно: именно когда соратники Горячева в открытую заявили о том, что восстанавливают работу «Фейсбука» Ильи, появилась отличная возможность написать дискредитирующие сообщения, да еще с прицелом внести смятение в ряды соратников Горячева.

«Вызвав раскол в рядах тех, кто хоть как-то пытался помочь Горячеву», – радостно продолжает «Новая Газета». Да ладно? Когда же вы успели диагностировать этот «раскол»? Ведь статья в «Известиях» вышла 24 июня, а вашу, простите, еще только корректор проверяет и опубликована она будет 28 июня. Не торопитесь вы так отчитываться своим кураторам.

Но даже если представить существование этих «разгневанных ортодоксов», то данная ситуация лишь в очередной раз доказывает невиновность Ильи Горячева. Если бы это были люди из близкого окружения, то почему они «слили» только электронные сообщения в «Фейсбуке»? Раз у Горячева нет ни компьютера, ни интернета и он может передавать только рукописные письма, то почему они не «слили» их? Да потому что их никогда не было. Вместо этого были прикреплены другие рукописные письма совершенно иного содержания. Если в сообщениях «Фейсбука», помимо якобы имевших место планов получить убежище в Израиле, фантом «Горячева» всячески очерняет себя, пишет фактически под диктовку, как если бы ему к виску приставили дуло пистолета, то в рукописных текстах ничего этого нет. В своих письмах Илья обсуждает с соратниками стратегию информационной борьбы и главный противник там – не российское правосудие, а репрессивные полицейские органы.

Поэтому, господа журналисты, дилемма у вас такая: либо это были «разгневанные ортодоксы» и вы, тем самым, констатируете невиновность Горячева, либо это были оперативники и вы снова констатируете невиновность Горячева и, кроме того, признаете его жертвой политических репрессий. На ваш выбор.

Еще «Новая» негодует, что в письмах нет «ни слова про убийства, все слова только о политике». Так это потому, что именно так дело и обстоит. Если бы Горячев был виновен, стал бы он тратить время на пустые разговоры? Наверное, он бы активно и детально обсуждал то, что ему инкриминируется. А не делает этого Илья потому, что элементарно не знает, в чем его обвиняют. В одном из писем, не имеющем отношения к данной публикации, Горячев пишет:

«Кстати, показания Тихонова в Сербию не прислали. Об их наличии можно судить по одной фразе – «Для деятельности экстремистского сообщества и банды его организаторы и лидеры создали такую систему конспирации, где никто не знал имени одного из организаторов и лидеров – Горячева И.В.». Собственно, на этом абзаце и базируется все обвинение. Объединили пачку уголовных дел и везде вписали мое имя, между людьми мне незнакомыми, что авторы обвинения сами и признают процитированной выше фразой».

Далее газета довольно неуклюже продемонстрировала двойные стандарты: «Еще один аргумент: все обвинения построены исключительно на признательных показаниях Тихонова (что само по себе не правда), которого вынудили их дать в колонии. В качестве доказательства приводят статью из «Новой газеты», в которой рассказывалось о том, как зэков из Харпа заставляют давать ложные показания по разным преступлениям. Статья действительно была, но в ней не утверждалось, что показания всех, кто сидит в Харпе – ложь, а говорилось о конкретных случаях, которые сейчас рассматриваются в суде. Адвокатам – «двойка» по логике, поскольку забыли о простейшей ошибке – ложная аналогия».

Разве 200 признаний в год, тогда как обычно от одной колонии поступает не более трех, это – единичные случаи? Это, в первую очередь, свидетельство того, что администрация конкретной колонии выполняет роль гестапо, куда очень удобно ссылать «неугодных» людей. И весь грязный процесс над Никитой Тихоновым с самоотводами присяжных и большими знаками вопроса по ходу следствия в целом, по идее, должны заставить задуматься, почему его сослали именно в Харп.

Есть что-то жалкое и абсурдное в информационных вбросах и заказных статьях. У кого-то они создают иллюзию всесильности репрессивной машины, которая может под разным обличием и в разных формах прийти к вам в дом, взять под руки и увести. Вспомнился мне тут замечательный роман Франца Кафки «Процесс», который я читала достаточно давно. В этой книге показан судебный процесс, доведенный до абсурда, он показан таким, каким не может быть в действительности. Но почему-то, прочитав этот роман, складывается впечатление, что нет ничего более близкого к российской действительности, чем «Процесс» Франца Кафки. Очень рекомендую.

«Когда он возвратился в соседнюю комнату, дверь напротив отворилась, и вышла фрау Грубах. Но, увидев К., она остановилась в дверях, явно смутившись, извинилась и очень осторожно прикрыла двери.
– Входите же! – только и успел сказать К.
Сам он так и остался стоять посреди комнаты с бумагами в руках, глядя на дверь, которая не открывалась, и только возглас стражей заставил его вздрогнуть, – они сидели за столиком у открытого окна, и К. увидел, что они поглощают его завтрак.
– Почему она не вошла? – спросил он.
– Не разрешено, – сказал высокий. – Ведь вы арестованы.
– То есть как – арестован? Разве это так делается?
– Опять вы за свое, – сказал тот и обмакнул хлеб в баночку с медом. – Мы на такие вопросы не отвечаем.
– Придется ответить, – сказал К. – Вот мои документы, а вы предъявите свои, и первым делом – ордер на арест.
– Господи, твоя воля! – сказал высокий. – Почему вы никак не можете примириться со своим положением? Нет, вам непременно надо злить нас, и совершенно зря, ведь мы вам сейчас самые близкие люди на свете!
– Вот именно, – сказал Франц, – можете мне поверить, – он посмотрел на К. долгим и, должно быть, многозначительным, но непонятным взглядом поверх чашки с кофе, которую держал в руке.
Сам того не желая, К. ответил Францу таким же выразительным взглядом, но тут же хлопнул по своим документам и сказал:
– Вот мои бумаги.
– Да какое нам до них дело! – крикнул высокий. – Право, вы ведете себя хуже ребенка. Чего вы хотите? Неужто вы думаете, что ваш огромный, страшный процесс закончится скорее, если вы станете спорить с нами, с вашей охраной, о всяких документах, об ордерах на арест? Мы – низшие чины, мы и в документах почти ничего не смыслим, наше дело – стеречь вас ежедневно по десять часов и получать за это жалованье. К этому мы и приставлены, хотя, конечно, мы вполне можем понять, что высшие власти, которым мы подчиняемся, прежде чем отдать распоряжение об аресте, точно устанавливают и причину ареста, и личность арестованного. Тут ошибок не бывает. Наше ведомство – насколько оно мне знакомо, хотя мне там знакомы только низшие чины, – никогда, по моим сведениям, само среди населения виновных не ищет: вина, как сказано в законе, сама притягивает к себе правосудие, и тогда властям приходится посылать нас, то есть стражу. Таков закон. Где же тут могут быть ошибки?
– Не знаю я такого закона, – сказал К.
– Тем хуже для вас, – сказал высокий».