Зима в Шварцвальде

Статьи

1200x733_15427_DwarfHouse_3d_fantasy_landscape_forest_house_environment_picture_image_digital_art

Сумрак леса оглашался эхом далёкой песни. На тропинке, петлявшей меж вековых дубов кое где уже лёг снег, несмотря на то, что стояло лишь начало ноября. Рядом Альпы. Зимою в те времена все тропы заваливало так, что лес становился непроходим до весны. Но пока ещё здесь была осень. Суров и мрачен Чёрный лес, а особенно зябкими осенними вечерами.

Вот на тропинке кто-то показался — на поляну вышла вереница кряжистых, в надвинутых на глаза выцветших колпаках, усталых путников. Они тянут заунывный мотив, сплетающийся в причудливую печальную песнь на древнем почти позабытом языке. Все они очень невелики ростом. Кто-то на плече несёт заступ, у кого-то в руках молот, пара по виду самых крепких толкают тяжёлые массивные тачки, нагруженные скарбом. Это артель гномов — рудокопов идёт в сторону альпийских предгорий — там их родовые шахты, милые их сердцам подземелья. Лишь один артельщик выделяется среди остальных — он на голову выше всех гномов, не так широк, у него нет жёстких глубоких морщин, прорезавших лица даже самых молодых рудокопов (впрочем, и самым юным из них было изрядно за пятьдесят — гномий век долог), а на голове нет колпака, потому его светлые волосы свободно развеваются на пронизывающем ветру.

Чуть отстав от остальных вышагивают два степенных гнома с громадными седеющими бородами — у одного она заткнута за широкий расшиты кушак, а второй закинул свою за плечо. Старейшины. Они помнят людской род совсем юным, а теперь наблюдают угачание гномьего племени, их осталась жалкая горстка — всего несколько артелей по эту сторону Альп. Голоса их глухие, с перекатывающимся басистым рокотом где-то в глубине, будто б сами древние горы обрели дар речи.

Говорят они медленно и размеренно, экономя слова, с большими паузами. Тот, чья борода закинута за кушак, на ходу раскурил трубку из орехового дерева, с наслаждением затянулся, на пару мгновений задержал дым в лёгких и выпустил несколько замысловатых колец, тщательно рассмотрел их, будто б стремясь угадать грядущее в улетучивающемся дыму и, повернувшись к своему спутнику, изрёк со всей основательностью, на которую способен почтенный гном:

– Мы должны оставить его. Он вырос. Он не может больше работать с нами в шахте. Мы гномы. Он человек. Он должен жить со своими. Я решил.

Второй с неодобрением покачал головой, глубоко вздохнул, но всё же согласился. Действительно, для него так будет лучше. Когда на вечернем привале гномы устроились вокруг огромного костра в центре поляны, старейшины объявили своё решение. Новость вызвала ропот — юноша был любимцем артели, но против воли старейшин выступить никто не посмел. Наверное, они действительно правы. Ведь он не гном. Ему пора идти к своим. Утром, с первыми лучами тусклого осеннего солнца, гномы отправились в дорогу, оставив юноше припасов и тугой кожаный мешочек, перетянутый шнуром, внутри позвякивали серебряные талеры. Да, все знают, что гномы скупы, но мало кто помнит, что они умеют быть и благодарны.

Юноша не вставал, завернувшись в тёплый походный плед с внешней стороны подшитый шкурой зубра, он лежал у костра не шевелясь и не открывая глаз. Каждый гном подходил к нему прощаться, но он даже не слушал их, спрятав голову под пледом. Внутри был лишь гнев, приправленный капелькой тоски и сожаления. Они бросили его, предали! Все. Оставили одного. Последним подошёл один из старейшин. На плечо легла его широкая мозолистая рука:

– Мой мальчик. Ты вырос у нас, когда-то мы взяли тебя на воспитание совсем крохой. Мы научили тебя всему, что знали сами. Ты бы хотел остаться среди нас навсегда, но это невозможно. Ты не можешь стать гномом, ты должен научиться жить с людьми, ты человек, а не гном. Рано или поздно мы должны были расстаться и пусть лучше это произойдёт рано, пока не стало слишком поздно. Настало время расставания — наверное, это была самая длинная речь, которую сказал старейшина за последние сто лет. Юноша не ответил и даже не обернулся. Гном потрепал его по плечу на прощанье, глубоко вздохнул, засопел и двинулся вдогонку за остальными.

К полудню догорел и потух костёр. Холод постепенно стал проникать внутрь, дотягиваясь своими иглами до каждой косточки. «Ну и пусть! Лучше замёрзнуть!» — эти мысли бились внутри у него ожесточённого, словно оленёнок в охотничьем капкане, заполняя собою всё сознание. На второй день его замело снегом, волосы и ресницы покрылись инеем. Он впал в странную дрёму, где зыбкая грань между сном и явью практически стёрлась. Он чувствовал, что кто-то смотрит давно и пристально на него. Сверху, с самой вершины старого дуба, за ним наблюдал Одноглазый ворон.

***

Ясное осеннее утро. Морозно, но солнечно. По тропинке бежит волк, из полураскрытой пасти идёт пар, он рыскает из стороны в сторону, заглядывая за каждый кустик, его глаза светятся любопытством. Временами он оглядывается назад, проверяя не отстала ли его хозяйка. У неё тонкие черты лица и мечтательный взгляд, копна волос, которые она редко заплетает в косу, блестят в ярких лучах утреннего солнца. Она поёт. Её голос звучит будто горный ручеёк — прозрачный и быстрый. Этот лес — её дом. Здесь каждое дерево кивает ей при встрече, каждый бельчонок поделится орешками, а каждая полянка позволит прилечь отдохнуть.

Чёрный лес любит её, а она в ответ заботится о нём и его обитателях. Сегодня ей нужно немного целебного мха и пара корней мандрагоры — снег лёг ещё далеко не везде, но впереди была длинная зима и ей нужно было поторопиться.

Её холщовая сумка, перекинутая через плечо, была почти полна, а значит скоро можно отправляться домой.

Неожиданно, прямо на плечо к девушке опустился Одноглазый ворон и аккуратно сложил крылья. Сперва она чуть вздрогнула, но быстро признала давнего друга. Ворон склонил клюв к её уху. Она прервала песню, навострил уши и вертевшийся рядом волк.

– Да что ты говоришь? Гномы? Замерзает? Целых три дня?? Где же он?  – Голос её был наполнен волнением и тревогой.

Через полчаса ведомая Одноглазым вороном девушка и волк добежали до поляны, где практически полностью заметённый снегом, лежал юноша. Волк первым бросился к нему и принялся лапами раскапывать снег. Вот показалась голова. Глаза его на удивление были открыты, но превратились в две льдинки, а лицо было белее снега. Волк лизнул его щёку, ещё раз и ещё, наконец он пошевелился. Недовольная гримаса проступила на его лице, рябью по нему пробежала мысль, первая за последние два дня – «фу, какой шершавый и влажный язык».

Подошла девушка и присела рядом:

– Не бойся его, это Локи, он не обидит, он домашний волк, — голос её был полон сострадания — как ты себя чувствуешь?

– Кто ты…? — он с трудом разлепил растрескавшиеся губы, а его голос скорее напоминал хрип.

Услышав его голос, лицо её прояснилось:

Я Сунчица Травица, а моего волка зовут Локи. Старый Одноглазый ворон сказал нам, что ты замерзаешь… Как тебя зовут?

– Тилль — он с трудом произнёс своё имя и это отняло все его силы, сознание оставило его.

Сунчице с трудом удалось устроить его на спине волка, потом она связала его вещи в плед и спрятала под мощным вязом, чтобы забрать их потом. Волк ступал аккуратно, а Сунчица придерживала Тилля, не давая ему упасть со спины волка. Так потихоньку они добрались до её хижины, хотя хижиной этот крепкий лесной каменный дом можно было назвать лишь условно. Случайный путник мог и не приметить его, особенно летом, когда плющ своей зеленью скрывал камень стен, а мох укрывал покрывалом крышу. Кое где в плющ вплетались и дикие розы, сейчас засохшие и почти облетевшие. Внутри было сухо и уютно, в центре неожиданно просторной хижины был сложен большой добротный камин, прогревавший все уголки дома в самое лютое зимнее ненастье.

Сунчица уложила Тилля в большую дубовую кровать и бережно покрыла ворохом одеял. Он спал больше суток, а открыв глаза, казалось даже не удивился и лишь тихо задумчиво произнёс:

– У тебя красивое имя, но я не слышал таких в наших местах…

Увидев, что юноша ожил, Сунчица улыбнулась и, бросив домашние хлопоты, подбежала к нему:

– Всё просто. Я родилась южнее по течению Дуная, там люди говорят на другом языке и носят другие имена… — она задумалась и тень грусти отразилась в её ярко-голубых глазах при мысли о мощённых уголках родного городка, лежащего на склоне Фруктовой горы, у подножия которой несёт свои быстрые воды величественный Дунай.

– Как ты себя чувствуешь? — она приложила руку к его лбу.

– Чувствуешь…? — он будто услышал незнакомое слово и слегка смутился, как человек, не привыкший заглядывать внутрь себя.

– Что ты ощущаешь у себя внутри? — её поразила его непонятливость.

– Внутри… — он на секунду замолк, будто б неумело прислушивался к себе и бесцветно ответил — мне кажется только холод и пустота.

Рядом тихо заскулил Локи. Он подошёл к Тиллю, наклонил свою большую голову и положил её рядом, тот чуть повёл плечами, чуть отстраняясь в сторону — волчья пасть всё же немного его смущала.

– Не бойся. Просто Локи понимает тебя. Это называется одиночество — она потрепала волка за холку и, присев, обняла его — когда-то я нашла его в лесу, он был маленьким брошенным щенком. И очень грустил.

Тилль приподнялся на подушках:

– Спасибо за кров, добрая хозяйка, но мне нужно идти в… — он запнулся, потому что куда ему было нужно он не придумал, идти ему было некуда, но мешочек с талерами позволил бы устроиться ему в любом месте.

– Боюсь Тилль тебе придётся задержаться — Сунчица отошла к большому столу у окна — ночью был снегопад, все тропы полностью завалило, началась зима. Вряд ли ты сможешь выбраться до весны из Чёрного леса. Мне жаль, но, видимо, тебе придется воспользоваться моим гостеприимством, к тому же ты ещё очень слаб и пока не сможешь даже встать из кровати — она взяла со стола большую загодя приготовленную кружку и подала её Тиллю — Вот, выпей это из весенних трав. Мой собственный рецепт. Это поможет тебе набраться сил.

Тилль отхлебнул, не почувствовал вкуса выпил до дна и быстро уснул. Так минула пять дней, но лучше ему не становилось и силы к нему не возвращались. Он спал и спал. Ни отвары из трав, ни целебные настои, ни даже снадобье из корней мандрагоры, ничего не помогало. Он просто спал почти постоянно, не разговаривал, всё вокруг него было хмурым, и это уныние постепенно поражало весь дом, он начинал терять свою жизнь и свой цвет и начал сереть. Тилль так замёрз, что покрылись льдом даже его глаза, его покинули обоняние и вкус, он перестал различать цвета, хоть и раньше был изрядно слаб в этом — в сумраке подземелий немногословных гномов всё это излишне.

Тогда Сунчица решила посмотреть, что же там в его сне так его держит. Может его сны такие яркие, что это они не отпускают его обратно в наш мир? Из тайника под полом она достала свою самую большую ценность — гримуар, бережно обёрнутый в несколько слоёв красной бархатной ткани. Она развернула фолиант и провела по нему ладонью. В тяжёлом кожаном переплёте, с окованными углами и массивной застёжкой, он достался ей по наследству. Написанный где-то на берегу тёплого Ядрана глаголицей, чьи буквы напоминали древние руны, он переходил из поколения в поколение, пока наконец не попал в руки Сунчицы, доставшись от бабушки. Из-за него же пришлось покинуть родной край и перебраться на север, тут в лесной глуши нет посторонних глаз, наполненных страхом при виде всего им неведомого, нет тех, кто всегда готов сбившись в толпу таких же испуганных, а оттого ещё более опасных, селян жечь на кострах, топить, забивать кольями из осины.

С трудом удерживая тяжёлую книгу, она положила её на дубовый стол, с трепетом провела пальцами по запылившимся тайным символам, выдавленным на плотном форзаце, расстегнула обложку и перелистнула тяжёлые пергаментные страницы. Вот и про сновидение… Что же там? Ага, рецепт отвара, позволяющего легче проникнуть в изнанку мира, где и летают, изредка встречаясь друг с другом, видения всех людей. Вот ещё слова, повторяя которые, легче настроиться на чужое сознание… Вроде бы ясно. Сунчица быстро выписала слова и рецепт на лист плотной добротной бумаги, что привозят из-за моря весёлые смуглые люди, говорящие на певучем языке. Гусиным пером она владела уверенно, буквы из-под её руки выходили округлыми и летящими. Закончив, она сверила записи и перечитала вслух. Просто крестьянин в своей темноте назвал бы это страшным словом «заклятье», но это были всего лишь правильно подобранные слова, точно отражающие суть вещей и намерений, а потому расположенные в особом порядке они открывали потаённые дверцы нашего мира.

Сунчица развела огонь в маленькой печурке и принялась готовить снадобье, поминутно добавляя то одни, то другие ингредиенты, горсть тщательно высушенных трав, щепотку засушенных грибов, немного корней… Через полчаса как будто было готово. Устроившись в кресле поудобнее, она потушила весь огонь в доме, оставив лишь одну свечу перед собой, ту, что сделала своими руками летом именно для таких случаев. Её огонёк светил равномерно, приковывая к себе взгляд и завораживая. Сунчица принялась повторять нужные слова, не отводя глаз от пламени, маленькими глотками прихлёбывая приторно-сладковатый отвар. Постепенно все мысли оставили её, веки стали тяжёлыми и на секунду сомкнулись. Открыв глаза, Сунчица уже не увидела пламени свечи. Она была в ледяной пещере, чьи стены озарялись изнутри ровным тусклым светом.

Она огляделась. Каскад ледяных пещер бесконечно переходящих одна в другую. Она прошла сквозь одну, вторую, третью. Пустота и однообразие. Наконец впереди показалась пещера побольше. В центре её была ледяная горка, с которой в полном безмолвии катались на салазках пингвины. Они были абсолютно бесцветные, а в их катании не было радости. В самом тёмном углу пещеры она приметила маленького мальчика. Он смотрел прямо перед собой, во всём его облике сквозило упрямство.

Он сидел, обняв руками колени, но как только Сунчица окликнула его и попыталась подойти поближе, он стремглав убежал. Она принялась бродить по бесконечному ледяному лабиринту, временами ощущая спиной внимательный колющий взгляд. Она оборачивалась, но никого уже не было, лишь вдалеке слышался лёгкий частый топот убегающих детских ног. Зажмурившись, Сунчица с упорством вообразила факел, подняла руку, сжала её и через миг ощутила тяжесть факела и его жар.

Открыв глаза, она увидела ярко пылающий огонь над своей головой. Сумрак рассеялся, тени съёжились и пещера озарилась сполохами дикого, бегающего отсветами по своду, огня. Вдалеке появился мальчик, он сам бежал к ней, размахивая маленькими кулачками. Лицо его искажала злоба. Подбежав ближе, он замолотил по воздуху и закричал:

– Здесь нельзя так, нельзя! Убирайся отсюда!

Сунчица пристроила факел на стену — там как раз появилась подходящая под рукоять факела расщелена.

Она подобрала подол и присела, оказавшись на одном уровне с мальчиком. Широко улыбнулась ему и взяла его сжатые ладошки в свои руки. На его лице появилась робость, он замолчал, взгляд из кусачьего и злого стал просто недоверчивым.

Она смотрела ему прямо в глаза и улыбалась.

– Кто ты? — Теперь он говорил тихо-тихо, едва слышно.

– Я друг — Сунчица отвечала ему в тон и даже ещё тише.

– Неправда! Я один! — говорил он резко, отрывисто, словно обрубая одно слово от другого. Девушка погладила его по волосам и провела обратной стороной ладони по его щеке. Вдруг она заметила, что в правой руке он держит что-то, неумело пряча за спиной. Пригляделась и поняла — это был потрёпанный плюшевый мишка, пуговки его глаз трогательно смотрели прямо на неё. Сунчица прошептала:

– Как его зовут?

Малыш отвёл глаза и пробормотал:

– Он мой друг

Сунгица озарилась ясной улыбкой:

– Ну вот видишь, а говоришь ты один. У тебя уже есть друг… И я буду твоим другом. Обещаю. Ты совсем не один — голос её звучал ласково, но мальчик, казалось, не верил ей. Он отвёл глаза и принялся рассматривать её руки, заинтересовался её длинными изящными пальцами, унизанными кольцами.

– А это что? — он гладил массивное серебряное кольцо, покрытое рунами, особенно увлёкшись одной, самой крупной проводя по ней пальцами, он чувствовал что-то необычное, исходящее от неё. Он не знал как это называется, просто это был не-холод, холод наоборот.

– Руна жизни — она снова ему улыбнулась — хочешь примерить? — сняла кольцо с пальца и надела мальчику. Он просветлел и губы его сложились в неуверенную улыбку. Он улыбался так, что казалось это впервые, раньше он никогда не ощущал её на своём лице.

– Так ты не пропадёшь как они? — он неопределённо кивнул куда-то в сторону.

– Не пропаду — она смотрела ему прямо в глаза. Он отвёл взгляд и смущённо пробормотал:

– Я не верю тебе — в голосе его звучала печаль древнего старика.

– Мы сделаем вот что… — откуда-то из-за пояса она достала маленький изящный кинжал (хотя секунду назад его там не было) и быстро надрезала ладошку на руке мальчика. Он вскрикнул, но сразу же, прикусив губу, с удивлением и испугом в глазах, замолчал. После этого Сунчица сделала небольшой аккуратный надрез на своей ладони и взяла его за руку. Крепко-крепко. Прижав одну рану к другой. Мальчик смотрел на неё широко раскрытыми глазами, чуть приоткрыв рот.

– Теперь кровь не отпустит нас далеко друг от друга — пояснила она — теперь ты можешь мне верить… — неожиданно и мальчик, и вся пещера померкли и Сунчицу выбросило из сна. За окном искрясь на снегу светило зимнее солнце, свеча давно догорела. Она взглянула на свою руку — там белел небольшой шрам и чуть саднило, а на одной из подушек алели два пятнышка крови. В кровати, где лежал Тилль послышалось сопение, он выбрался из своей берлоги под грудой одеял. Сна он как будто не помнил, но украдкой глянув на его ладонь, Сунчица увидела полоску шрама. Сам Тилль, казалось, её и не заметил.

С того дня Тилль спал всё меньше, начал выходить из дома, но всё также больше молчал, погрузившись внутрь себя и смотря в пустоту невидящими глазами. Сунчица привыкла к нему, а Локи, сперва настороженно обнюхивающий нового человека, даже привязался, особенно после того как они вместе перенесли вещи Тилля из укромного местечка, где схоронила их Сунчица, до её хижины.

Припасов в кладовке хватало, дрова в изрядном количестве укромно притаились за домом, а колодец был вырыт на соседней полянке. Домашние хлопоты занимали короткий зимний день, а вечерами, приготовив глинтвейн на двоих, он читал ей гномьи сказания и легенды из старых рукописных книг, которыми была набита его торба, а она пела, вышивала и готовила лечебные отвары и снадобья, которыми потчевала лесных жителей. К ней из леса выходил то прихворнувший зубр, то раненный охотниками вепрь, а уж лисёнок и зайчишка, те и вовсе забегали просто так, заглянуть в ясные голубые глаза Сунчицы и услышать от неё доброе слово. Они рассказывали ей свежие лесные байки, а наградой им был её заливистый, словно звон сотен серебряных колокольчиков, смех.

Так пролетел декабрь, за ним минул январь, тяжёлой поступью прошёл февраль, промелькнул март, а вьюга всё так же гуляла за окном, сугробы и не думали уменьшаться.

Сунчица задумчиво сидела у окна, поглаживая лежавшую у неё на коленях голову Локи, млевшего от удовольствия.

— Когда же весна… — в её голосе слышала тоска.

Тилль поднял голову от книги:

— Её не будет. Зима это навсегда — его слова прозвучали как приговор.

— Будет! Она всегда приходит, я покажу её тебе…! — запальчиво воскликнула Сунчица, вскинув голову, и кончики ушей у неё даже покраснели от возмущения.

— Ты знаешь как устроен наш мир? — его холодная рациональность как будто убивала всё живое вокруг — мы живём не снаружи, а внутри, внутри полой сферы, а солнце это кусок льда, висящий в её центре, что согревает и освещает нас лучами холода.

— Откуда ты взял такие глупости?? — она прикрыла голову руками, словно прячась от того насколько же он ничего не понимает. Тилль поднял книгу и помахал ею:

— Прочитал в старых гномьих книгах — он и правда верил в то, что абсолютно всё можно прочитать в книгах, как будто там есть и вкус утренней росы, и мерцание лунного света и ещё сотни  и сотни ощущений и эмоций, к которым можно прикоснуться, вдохнуть, ощутить, но вряд ли получится описать даже всеми существующими на свете словами, состоящими из букв.

— Это твои гномы живут в земле — практически кричала Сунчица — скоро совсем уйдут в свои норы, а мы живём тут, сверху, и солнышко это никакой не лёд, оно ласковое и тёплое… — она сердилась на него за то, что он до сих пор будто покрыт тем инеем и на себя, за то, что не могла показать ему мир таким каким его видит она. На глазах у неё выступили слёзы.

— У тебя роса на лице! — в его обычно одноцветном голосе промелькнуло удивление. Едва слышно она прошептала:

— это слёзы…

На следующее утро Сунчица мягко спросила:

— Ты чувствуешь этот прямой душистый запах? — она верила, что сможет найти прореху в его ледяной броне — это дикие розы, что цветут летом под окном, из моего предрассветного сна — и с надеждой заглянула в его холодные синие глаза. Он старался, хотел ощутить то, о чём она говорит, но кроме холода, который всё не отпускал его, ничего не мог нащупать внутри себя. Тилль грустно помотал головой. Тогда Сунчица запела. Запела своим удивительно чистым голосом на мелодичном языке своей родины. Чудесные звуки заполнили всю хижину и, казалось, раскрасили мир вокруг яркими детскими красками. Закончив петь, она заглянула в его глаза:

— А аромат песни ощущаешь кончиком языка? — она была уверена, что поможет ему начать снова чувствовать жизнь. Тиллю не хотелось расстраивать Сунчицу, но и обманывать её он не хотел. Он смотрел куда-то в сторону.

— А о чём эта песня? — голос его был едва слышен.

— О любви… — прошепатал она одними губами, практически беззвучно. Он поднял взгляд на девушку:

— А что это такое «любовь»? — он очень много знал такого о чём большинство людей и не слыхивали, но не разбирался в самых простых вещах, его наивность не искупало даже то, что вырос он среди гномов.

Сунчица зажмурилась как будто от резкой боли, и вышла летящей походкой из хижины, не ответив. Распахнув дверь, она глубоко вздохнула морозный лесной воздух, поменяв вздох разочарования и жалости, оставшийся внутри, на свежий глоток дыхания елей, окружавших домик.

Вечером, проводив Тилля и Локи на колодец, Сунчица принялась прибираться, решив заодно разобрать и торбу с книгами — зачем им там томиться, когда можно привольно жить и на просторной светлой полке. Тяжеленная сума, набитая маленькими, испещрёнными гномами письменами на тончайшей бумаге, книгами, так и пылилась в углу хижины. Сунчица с большим почтением отнеслась к книгам, и даже к написанному этими невозможными гномами, потому она очень аккуратно, двумя руками доставала каждую отдельно, смахивала пыль и переставляла на полку. Взяв последнюю, она углядела что-то ещё на дне торбы, нагнулась и извлекла на свет маленького потёртого плюшевого медведя с красной заплаткой на животе и пуговками вместо глаз. Она сразу вспомнила его, улыбнулась и, взяв двумя пальцами его лапу, тихонечко пожала:

— Ну здравствуй, старый знакомый… — после чего быстро вернула его обратно на дно торбы и сложила сверху все книги, которые только-только начали осваиваться и обживаться на просторной полке.

Прошло ещё два месяца. Наступил май, а зима и не думала уходить. Уже давно пора было будить заспавшихся беров в их логовищах (Сунчица знала настоящие имена всех обитателей леса, а они не прятались от неё и не скрывали свою суть, зная, что она одна из них — обитателей Чёрного леса). Но кругом были сугробы и ни одного зелёного листочка или цветка, и зачем им было пробуждаться, раз пчёлы не могли приготовить им их любимого мёду?

Как-то сумрачным утром Сунчица решила навестить своего друга — старый платон, живущий на холме в самом сердце Леса. Его можно было попросить проводить зиму восвояси, он был настолько стар, что к нему прислушивались все-все и даже могущественная зима не могла отказать ему.

Надев короткие альпийские лыжи, их ещё называют снегоступы, Сунчица и Тилль двинулись в неблизкий путь. Локи бегал вокруг, кувыркался в снегу, в общем, вёл себя как щенок, радуясь прогулке. Вдруг, когда за спиной была уже большая часть пути, волк насторожился. Уши его стали торчками, он начал водить мордой из стороны в сторону, обнюхивая воздух и, неожиданно, шерсть его вздыбилась, уши он прижал, оскалил пасть и угрожающе зарычал.

— Локки, что с тобой? — Сунчица удивлённо смотрела на волка, который уставила куда-то ей за спину. Перехватив взгляд волка, его расширившиеся зрачки, Тилль с криком «Ложись!» схватил Сунчицу за плечи, и вместе с нею упал в сторону, угодив в глубокий сугроб. Над ними мелькнула массивная быстрая тень. На том месте, где только что были они, оказался оскаленный зверь чудовищных размеров, волк-переросток. Пар поднимался над ним, необыкновенно длинная шерсть блестела, а с клыков свисала слюна. Увидев его красные, налитые злобой глаза, Сунчица выдохнула:

— «Вервольф…» — зверь медленно развернулся на звук её голоса и приготовился к новому броску, но в этот момент Локи вцепился клыками в холку зверя. Они сплелись в один рычащий и визжащий клубок, состоявший, казалось, из одних клыков и когтей, кровь веером разлеталась по снегу, окрашивая его в алый цвет. На секунду противники ослабили хватку и разошлись, тут же принявшись выкруживать друг против друга, выбирая подходящий момент для нового броска. Вдруг тонкий, еле слышный свист рассекаемого воздуха едва возникнув, сменился хлопающим «гвак» и округа огласилась воем. Вой Вервольфа слышен за многие мили , он пронизывает насквозь и парализует волю, но в этот раз он был жалобным.

В глазнице его торчала замысловатая рукоятка, сразу выдававшая происхождение ножа — кузницы гномов. Их сталь смертельна для всякой нечисти и нежити. Вервольф повалился на землю, лапы больше не держали его, он издыхал скуля. Сунчица с удивлением обернулась на Тилля — он чуть пожал плечами и даже, хотя скорее всего ей показалось, на мгновение чуть улыбнулся, дотронувшись до пустых ножен на поясе. Сунчица бросилась к Локи, он поскуливая зализывал раны. Девушка открыла свою холщовую сумку, всегда сопровождающую её в пути, достала высушенные травы, быстро перемешала их, измельчила и, придерживая морду волка одной рукой и что-то нашёптывая ему, присыпала самую большую рану на передней лапе получившимся снадобьем. Потом перевязала тряпицей, пропитанной загодя лечебным болеутоляющим настоем. Тилль подошёл сзади, погладил волка по холке и, задержав ладонь между ушами, участливо произнёс:

— Ему больно… — Сунчице показалось, что она слышит что-то такое в его голосе, чего раньше там не было.

— Ты чувствуешь его боль? — лёгкое но одновременно приятное удивление сквозило в этой фразе.

— Мне кажется да… — она подняла глаза на Тилля, что-то неуловимое изменилось в выражении его лица, его взгляде, он как будто бы ожил, искорки появились в уголках его глаз. Сунчица широко улыбнулась:

— Пойдём скорее. Сегодня хороший день, у нас всё получится.

Локи перестал скулить и поднялся на три лапы, опасливо и жалобно поджав четвёртую.

До старого платана оставалось совсем немного. Вот уже был виден и холм, одиноко возвышаясь на котором, платан казалось присматривает за всем лесом. Старожилы сказывали, что этот платан — старейшина Чёрного леса. Приблизившись к нему, Сунчица положила ладонь на его гладкий, лишённый шершавой коры ствол, и поздоровалась на том языке, который понимают все деревья. Несведущие люди принимают шум леса всего лишь за шелест ветвей и листьев да свист ветра со скрипом стволов. Но Сунчица понимала его и немного могла говорить.

— Неси хворост — обернулась она пошептавшись в платаном к Тиллю. Ещё утром, собираясь в дорогу, они взяли маленькую вязаночку хвороста. «Никаких дров!» — строго предупредила Сунчица. Костерок получился совсем маленький. Сунчица, увидев первый дымок, принялась медленно кружиться вокруг огня, постепенно набирая темп. Закончив танец, она воздела руки к платану и запела своим удивительным голосом. Тилль не понимал слов, но ощущал смысл песни — она просила старейшину Чёрного леса проводить с почестями зиму и пригласить весну, а солнце она просила растопить снег и разбудить природу. С последним звуком песни, из-за тяжёлых низких облаков, с утра бродивших по небу, прорвался солнечный лучик и лёг у ног Сунчицы. К ней подошёл Тилль и прошептал как будто бы про себя:

— Я ощущаю что-то — в голосе у него появилась нотка, похожая на волнение — где-то в глубине груди, там как будто бы что-то щемит и одновременно так светло, а ещё я чувствую эту солёную росу на лице — он задыхался, как человек, вынырнувший из толщи воды и сделавший первый глоток воздуха.

— Это слёзы — Сунчица с нежностью смотрела на него, раньше он видел этот взгляд лишь когда она разговаривала с зайчиками или кормила бельчат.

— Да, да, ты говорила, точно слёзы! — Тилля переполняли какие-то новые, неведомые ему ранее, ощущения, мир вокруг начал приобретать краски, он ослеплял и оглушал его — что со мной?? — Он оглядывался по сторонам, глаза его были широко распахнуты, словно он только что впервые увидел окружающий его мир.

— Это лёд внутри тебя тает и оттаяла та грусть, светлая грусть, что оставили тебе гномы…

Вдруг Сунчица радостно воскликнула и присела у проталины, которую высветил солнечный луч. Там появились (или они были и раньше, просто спрятались в незаметности сумрака?) первые стебельки свежей весенней травы.

— Твой холод ушёл, лёд растаял и потому наступает весна… Смотри! — она ласково перебирала шелковистые травки.

— Трава! — голос Тилля был полон восторга, он присел рядом с Сунчицей и кончиком пальцев прикоснулся к травинкам, втянул носом воздух и нагнулся совсем низко — она необычная, душистая, переливается как водопад и режет глаза! Что это?

— Это называется зелёный цвет — Сунчица погладила его по голове, он чуть зарычал, как всегда делал Локи, когда пальцы хозяйки касались его шерсти. Тилль отвернулся, в его глазах искрился яркий тёплый свет. Из сине-ледяных они стали небесно-голубыми. Он поднял взгляд на Сунчицу и вскрикнул от неожиданности:

— А твои волосы??

— Это называется красный — Она протянула к нему свою ладонь — дай свою руку…

Он с опасением взял её утончённую хрупкую ладошку, их пальцы переплелись, Тилль прикрыл веки, ощутив внутренний трепет от новых ощущений и прошептал:

— Твоя рука… Она такая… необычная… Но отчего-то как будто знакомая… — он зажмурился, припоминая что-то, какой-то мимолётный кусочек давнишнего сна.

— Это называется тёплая. Пойдём, я покажу тебе место, где рождается Дунай. Он тут, неподалёку. Это родник, что питает его истоки. У нас на юге, в том городке где я провела детство, кажется он назывался Карловитц, есть легенда, очень старая легенда… Мне кажется, надо проверить её…

— О чём она, эта легенда? — Тилль казалось впервые услышал музыку её голоса и наслаждался, купаясь в ней.

— Будто б чудо случится для тех двоих, кто напьётся в первый весенний день из этого родника…

Взявшись за руки они пошли сквозь дуброву, солнышко согревало мир вокруг них, а рядом прихрамывал верный и храбрый Локи. С вершины старого платана, что стоит на лесном холме в сердце Чёрного леса за ними наблюдал Одноглазый ворон. Платан шелестом сучьев и скрипом ветвей что-то сказал ему, а ворон, чуть склонив голову, что-то прокаркал в ответ.

Автор: Илья Горячев, Бутырская тюрьма, 1 — 8 октября 2015 г.

Первоначально опубликовано на Проза.ру