Илья Горячев. Родословная

Статьи

Родословная. Часть первая из книги Ильи Горячева «С чего начинается Родина?»

Pavlovsky_Posad_postcard._Labzin_factory

Я пишу эту книгу в Сербии. Я здесь в вынужденной эмиграции с декабря 2010 года. Книга начата в июле 2011 года. Место для эмиграции я не выбирал — так получилось, что я ехал целенаправленно в Сремски Карловцы — городок на севере Сербии, в Воеводине, на берегу Дуная. Город стоит на склонах Фруктовой горы, известной своими многочисленными монастырями, в 10 километрах от Нового Сада. Населения в Карловцах всего 8 тысяч человек. Зато этот городок пропитан духом истории. Черепичные крыши, фасады домов, профили церквей и гигантские винные погреба — это винодельческий край — все осталось тут нетронутым еще со времен Австро-Венгрии. От моего домика всего около ста метров до центральной площади города. Здесь в 20-е годы прошли два Собора Русской Православной Церкви Заграницей. Недалеко и дом, в котором жил генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель. В 2007 году трудами русских меценатов Петру Николаевичу поставили в городе памятник.

Вообще, разнообразные ключевые события любят меня. Происходят рядом — в одном-двух человеках от меня, ну или хотя бы территориально недалеко. В Сербии общаюсь с достаточно узким кругом людей, местное ФСБ под названием БИА и так хорошо знает, что я тут, людей на «информативные разговоры» вызывали, вопросы задавали. Но при этом, события как-то ухитряются все равно происходить рядом. Генерала Младича захватили в селе Лазарево — это километрах в тридцати от моих Карловцев. А последнего разыскиваемого по спискам Гаагского трибунала — Горана Хаджича вообще арестовали километрах в 5-ти — в окрестностях монастыря и села Крушедол — я туда пешком прогуливаюсь регулярно.

Эта книга — резервная копия моей головы. На всякий случай. Как выносной хард, который рачительные люди синхронизируют с основным рабочим компьютером, дабы постоянно иметь бек-ап на всякий случай.

Родословная

Отец родился в феврале 1942 года, в Новосибирске, в эвакуации. Мой дед — Петр Михайлович Горячев родился в подмосковной деревне, ныне она в черте города Подольска. Попал в первый призыв после Гражданской войны. Служил 3 года. Уходил в армию с густой шевелюрой, а вернулся почти лысый. В те годы Красная армия активно экспериментировала с газами. Да и годы были беспокойные для советской власти — армия постоянно подавляла различные крестьянские мятежи да восстания, в том числе и газом.

К моменту начала Великой Отечественной дед был начальником транспортного отдела завода по выплавке золота. В первые дни войны он написал заявление — на фронт. Но вместо фронта в заводской парторганизации ему объяснили, куда он поедет. Завод эвакуируется. А Дед, как начальник транспортного отдела, сейчас нужен заводу. Потом, после войны, завод остался в Новосибирске, а Дед положил партбилет на стол за желание вернуться в Москву. Но семья все же вернулась. Поселились на Савеловской, у дома был даже огород. А относительно недалеко от дома был стадион ЦСКА на Песчаной. Так примерно лет с 6 мой отец стал болельщиком Центрального Спортивного Клуба Армии. Дед поступил на службу в гараж Моссовета. В семейном архиве осталось много фотографий с дедом в фуражке и рядом с каким-нибудь массивным имперским ЗИМом. Постепенно Дед вновь поднялся и получил ту квартиру на Арбате, которая так запомнилась мне в детстве.

Дед умер в олимпийский 1980 год. Глаза в глаза мы с ним так и не познакомились. Остались только рассказы отца, бабушки и фотографии. Особенно примечательны светописи 30-х годов. Лысый гигант где-нибудь в Крыму в основании 4-уровневой пирамиды из 10 человек.

Его отец — мой прадед — Михаил Горячев — родился в 70-е годы XIX века. Имел богатое хозяйство все в той же деревне под Москвой. Но жил уже в Москве. Торговал мясом в Охотном ряду. Приезжал в деревню несколько раз в месяц, а сам снимал каморку где-то в Москве. Потом уже, учась на истфаке и слушая лекции по средневековой Франции, я сопоставлял Парижскую гильдию мясников и живодеров, сыгравшую огромную роль в городских бунтах, и скупые сведения, известные мне о прадеде. Может быть и он состоял в Союзе Русского Народа или в иной Черносотенной организации? Всегда, когда рассказываю о прадеде, вспоминаю одну историю из средневековой Франции. Во время восстания горожан в Париже в 1413 году, возглавил его харизматичный живодер с Большой бойни, член цеха мясников Симон Лекутелье по прозвищу Кабош (башка). Цехи мясников, живодеров, дубильщиков кож зачастую становились ударной силой городских восстаний — решительные, привыкшие к виду крови и обладающие каким-никаким, но оружием.

Мой прапрадед со стороны мамы — Иван Ситнов из деревни Степурино, что в окрестностях города Павловского Посада Богородского уезда Московской губернии, родился в 80-е годы XIX века. В 1914 году его призвали на фронт. Воевал он на Юго-Восточном фронте против Австро-Венгерских войск. Попал в плен. Содержался в концлагере в Венгрии. В конце войны австрияки угрожали сжечь их прямо в бараках, но отпустили. Так в конце 1918 года Дед оказался посреди объятой хаосом послевоенной и предреволюционной Европы. 6 лет Дед скитался по Европе, жил в Венеции — мыл там окна — но связи с домом не прерывал, переписывался. Однако возвращаться в страну, объятую гражданской войной тоже не спешил. Наконец в 1924 году супруга отписала ему, что новая власть землю забирает, оставляет только на мужиков в семье, а она одна с тремя дочерьми, одна из которых была моей прабабушкой Клавдией Ивановной, которую я застал и которая умерла в 1994 году в возрасте 87 лет. Дед поспешил домой. Не было его без малого 10 лет. Через 9 месяцев после возвращения у него родился сын — Виктор. Он мне и рассказал большую часть того, что я знаю о Деде в 1999 году. В селе Иван пользовался уважением, на Ткацкой фабрике был выбран народным депутатом. Ездил в Москву к всесоюзному старосте Калинину. Дожил Дед до 1947 года.

Вообще Павловский Посад и деревню Степурино я всегда воспринимал более главной «малой Родиной», нежели Москву и московский район Царицыно, где я вырос. В новых городах и районах нет души. Не зря же в новостройках всегда гораздо хуже с криминогенной ситуацией, а в старых исторических городах с этим гораздо спокойнее. Так и патриархальный практически полностью деревенский Павловский Посад мне нравился куда больше блочных многоэтажек Москвы.

Небольшой городок, стоящий в 65 верстах от Москвы по Владимирскому тракту, известен в первую очередь благодаря своей текстильной промышленности — павлово-посадским платкам. Собственно, и как город он возник благодаря текстилю. Хотя немалую роль сыграл тут и Наполеон Бонапарт. Самая восточная точка в России, в которую продвинулся авангард наполеоновской армии под командованием маршала Нея, это Богородский уезд Московской губернии. Наши крестьяне весьма значительно потрепали французов. Войска Нея думали поживиться провиантом. Однако не вышло.

Первый бой селяне во главе со смелым крестьянином Герасимом Куриным дали 25 сентября в районе деревни Большие Дворы, обратив в бегство отряд французов, и между селом Вохна и погостом Ивана Богослова разгромили и разграбили отряд французских фуражистов. Еще бы столько замечательного иностранного имущества — а в хозяйстве-то все пригодится.

Через два дня на поле между деревнями Грибово и моим Степурино партизаны вступили в бой с тремя эскадронами конницы маршала Нея. Партизаны отвергли предложение французов о примирении и в тяжелом ночном бою нанесли противнику большие потери. Враги двинули против Курина сильный карательный отряд. Партизаны устроили несколько засад, внезапно атаковав французов, и потеснили их. К противнику подоспело подкрепление и он начал теснить ополченцев. Положение изменилось с подходом резервной дружины крестьян, которая с тыла ударила по неприятелю. Захватчики не ожидали нападения свежих сил, не выдержали натиска и побежали. Вохонские ополченцы преследовали их 8 верст и гнали до наступления темноты.

В это же время из сожженной и захваченной Москвы в село Павлово прибыло множество беженцев, вполне себе состоятельных. Кто-то из них занимался текстилем и познакомившись с обстоятельными, работящими местными жителями, решил разместить здесь свое производство. Так с 1812 года в селе Павлово и окрестностях стали возникать ткацкие фабрики. Возникает вопрос, а почему в Вохонском крае селяне были более трудолюбивы, чем в других местах обширной Московской губернии? Во многом, благодаря тому, что большинство населения края составляли Древлеправославные христиане, то есть старообрядцы. Уже потом, к концу XIX века селян будут активно перекрещивать в Никонианство. Крепостного права также в Вохонском крае по сути не было — крестьяне все были государственные, а значит просто платили подать в казну, иными словами — налоги. Реформа 1861 года абсолютно ничего в их жизни не изменила. Кстати, стоит заметить, что примерно половина всех крестьян на Руси были государственными, а потому говорить о том, что они были закрепощены не совсем корректно. Крепостное право не затрагивало всех русских крестьян, а только часть, хотя и очень значительную.

В середине XIX века села и деревни Вохонского края, особенно вокруг главных сел — Вохны и Павлово — стали важным текстильным центром не только Уезда но и Губернии. Поэтому в 1844 году было принято решение объединить эти села и построить город.

По именному высочайшему повелению от 2 июня 1844 года посад образовался из пяти селений. Соответствующий указ Правительствующему Сенату за собственноручной подписью царя Николая I содержал следующий текст: «Признав полезным, согласно представлению Министра Внутренних Дел, в Государственном Совете рассмотренному, преподать жителям села Вохны и смежных с оном четырех деревень: Захарова, Меленки, Усова и Дубровы, состоящих Московской губернии в Богородском уезде, новыя удобства к распространению торговли и мануфактурной промышленности, ПОВЕЛЕВАЕМ: означенныя селения переименовать в посад под общим названием Павловскаго, предоставив жителям оных селений вступить, кто пожелает, в мещанское звание или объявить купеческий капитал».

«Полное собрании законов Российской Империи» (Собрание второе СПб, 1845), XIX том, стр. 358, именной царский Указ от 2 июня 1844 года (№17956), данный Сенату «О переименовании села Вохны и смежных с ним оным четырех деревень в посад».

В мае 1845 года состоялось торжественное открытие Павловского Посада.

Два этих фактора — Старая вера и отсутствие личной зависимости от помещиков, либо церкви сформировало характер русского крестьянства в Вохонском крае. Голодранцев среди них не было. Поэтому социалистов и прочих бунтовщиков здесь не жаловали. Так, в ходе революционных событий 1905 года восстание подняла одна лишь Французская фабрика — скупые управляющие-лягушатники набирали неквалифицированных рабочих по самым дальним деревням, среди других фабричных людей «французы» пользовались дурной славой отморозков в плохом смысле этого слова. «Французы» были настоящим пролетариатом — жили в бараках и были полностью оторваны от почвы. При этом на остальных фабриках работали местные жители, которые жили в своих домах с огородами в окрестных деревнях.

«Французы» спелись с оплотом социалистов в этом районе Московской губернии — городом Ликино-Дулево. Оттуда им удалось привезти винтовки, которые до времени были спрятаны на их фабрике. 7 ноября «французы» устроили забастовку, причем вооруженную. Однако рабочие других фабрик их не поддержали, ибо испытывали застарелую личную неприязнь к голодранцам. В городе на тот момент было всего пятеро полицейских. Справиться с бунтовщиками они сами, конечно же, не могли, однако вызвали подмогу по телефону. Из центра уезда — Богородска — по лесной дороге через нынешнюю Электросталь и деревни Субботино — Степурино — Филимоново в город быстро прибыла казачья полусотня. Применить оружие «французы» не решились, а может не сумели. Были в профилактических целях перепороты казаками и отпущены. Жертв в 1905 году в Павловском Посаде не было.

После октябрьского переворота Вохонский край принял новую власть настороженно. А уже 12 мая, на Пасху, 1918 года в Павловском Посаде вспыхнул мятеж против большевиков под руководством ротмистра Гоглидзе, одного из гусарских полков Русской Императорской армии. С колокольни Воскресенского храма ударил набат. Любопытное совпадение, в тот же день — 12 мая — патриарх Тихон был в Богородске — тогдашнем центре уезда. Восставшие осадили большевиков, запершихся в «Доме советов» на центральной городской площади. Здание «Дома Советов» было подожжено. Ряды партийных активистов в Павловском Посаде в этот день были значительно прорежены. К ночи к красным подтянулись подкрепления из Богородска. Восставшие отступили и рассредоточились по окрестным деревням. Ротмистр Гоглидзе через какое-то время был схвачен в Москве и по приговору революционного трибунала расстрелян. Вслед за этим, в июле 1918 года, восстания произошли в Муроме, Рыбинске и Ярославле. Все они направлялись из одного центра — Союза Защиты Родины и Свободы, центр которого располагался в Москве. Эту организацию создал бывший эсер Борис Викторович Савинков. Вполне вероятно, что и ротмистр Гоглидзе действовал по приказу Савинкова, ведь других более-менее крупных и организованных антибольшевистских выступлений в окрестностях Москвы более не было.

А нападения на большевиков в Вохонском крае продолжались еще несколько лет.

«Бой в Ново-Загарье», воспоминания В.Глазкова:

«Мемуарист сообщает, что в конце мая 1918 г. он был направлен из Дрезны в Павловский Посад на должность военного руководителя. В июле большевистская парторганизация Павловского Посада направила агитатора Зимина в село Загарье для проведения разъяснительной работы по призыву в Красную Армию. Автора со взводом красноармейцев прикрепили к Зимину. Пока в помещении сельсовета шло собрание, «кулаки, вооружённые обрезами и винтовками, окружили наших бойцов и открыли по ним стрельбу. С колокольни церкви ударил набат. Мы с Зиминым выбежали на улицу и присоединились к красноармейцам. Камеры на колёсах автомобиля оказались проколотыми, и нам пришлось бросить её. Силы оказались неравными и мы отступили. В лесу от нас отстало трое красноармейцев. Они заблудились, забрели в деревню Крупино и спрятались в подвал фабриканта Русакова. Кулаки их нашли и зверски убили, выкололи им глаза, отрезали носы и уши, вырезали на груди звёзды… На другой день, пополнив свой отряд, мы снова прибыли в Загарье и подавили кулацкое восстание. Руководители его были преданы суду и по приговору ревтрибунала расстреляны. Расследование восстания вел Фёдор Зиновьев». Федор Зиновьев, с которым мемуарист познакомился в конце 1917 г. в Москве, работая в штабе красной гвардии, был жителем Дрезны, рабочим местной фабрики. С 1915 г в армии, Западный фронт; в 1917 г. вернулся в Дрезну, вступил в большевистскую партию. В марте 1918 г., после полугодового пребывания на фронтах, мемуарист вместе с Зиновьевым оказались опять в Москве, где их отряд был расформирован. Получив хлебный паёк, они оба выехали в Дрезну, где Фёдор создал «штаб революционных сил», а мемуарист стал членом этого штаба и занялся обучением рабочих-добровольцев пулемётной стрельбе. Ф.Зиновьев умер от туберкулёза в 1919 году».

Павловский Посад в 1918-19 г.г. потерял около 40% населения. Кого-то расстреляли красные — расстрелы на площади шли почти ежедневно, кто-то сбежал из города. Новая власть активно зачищала классовых врагов и насаждала новую законность. Так, в деревне Крупино в дом промышленников Русаковых заселили цыган, в рамках приучения тех к оседлости. Именно тогда и произошло уничтожение – физическое и моральное – местного высшего и среднего класса: торговцев, купцов, промышленников, государственных служащих, священнослужителей, исправных крестьян и профессиональных рабочих.

Автор: Илья Горячев